Скачать

П.П. Бажов

РЕФЕРАТ

на тему:

«Павел Петрович Бажов».

Бажов в саду

Выполнил: Ватутин Сергей

11 «А» класс

школа № 15

2002 г.

План:

-НАЧАЛО ПУТИ

-ЖУРНАЛИСТ ПЕРВОГО ПРИЗЫВА

-СРЕДИ УРАЛЬСКИХ ЛИТЕРАТОРОВ

-"МАЛАХИТОВАЯ ШКАТУЛКА"

ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ. ЗАМЫСЕЛ КНИГИ

-ПОЧЕТНЫЙ ГВАРДЕЕЦ

НАЧАЛО ПУТИ

15(27) января 1879 года в семье Петра Васильевича и Августы Стефановны Бажевых (так писалась тогда эта фамилия) родился сын Павел. Петр Бажев был мастером пудлингово-сварочного цеха Сысертского металлургического завода на Урале.

Детство будущего писателя прошло в среде той Уральской "мастеровщины", которая дала немало славных борцов революции. В силу историко-экономических особенностей Урала быт заводских поселков был здесь весьма своеобразным. Да, здесь, как и всюду, рабочие едва сводили концы с концами, были бесправны. Но, в отличие от других промышленных районов страны, прежде всего от южного, жизнь которого столь выразительно представлена, например, А.С.Серафимовичем, Урал характеризовался значительно более низкими заработками мастеровых.

Здесь существовала дополнительная зависимость пролетария от предприятия, от заводовладельца. "Свое место" - так это именовалось в рабочей среде - то есть домишко, покосная и огородная земля, почти у каждого - корова, у иных - лошадь. И все это "...как тяжелая гиря, тянуло в кабалу", - писал Бажов. Бесплатное пользование землей заводчики представляли компенсацией пониженной зарплаты.

"Свое место" порождало у многих мастеровых Урала иллюзию возможности освободиться от заводской кабалы путем простого "отхода" от заводовладельца. Переселиться на "вольные земли", заняться крестьянским делом - такая мечта была распространенной среди уральских пролетариев. В очерковой книге "Уральские были" Бажов отмечал противоречивость положения и настроений сысертских рабочих: пренебрежительное отношение к крестьянам и в то же время - зависть. Жизнь крестьянина со стороны казалась независимой: "Ему ловко работать из-за земли-то. Никому не кланяйся!" Отметим, что государственная администрация не видела или не хотела видеть пролетариев, мастеровых как особую социальную группу: официально они в поселенных списках и прочих документах именовались крестьянами.

Была бесправная, полная лишений жизнь, и был стихийный протест против такой жизни, ненависть к мучителям и мечта об освобождении от гнета, о свободном труде. Но не было ясного представления, какой именно должна быть жизнь, каковы пути к освобождению. Только еще созревало понимание того, кто именно враг рабочего человека.

В своей первой художественной книге-цикле очерков "Уральские были" (1924), посвященных изображению жизни, быта сысертских заводов в 80-90-е годы прошлого века, Бажов об этом и рассказал. Читая, мы убеждаемся, что рабочие весьма остро осознавали паразитизм "бар", уральских "промышленных феодалов". Вот, заметив "пышный турнюр барыни", выходящей из церкви, рабочие обмениваются репликами:

"Подушка ведь. Известно". - "В подушку-то эту и робим!" Порой мастеровые прибегали к средству, обозначавшемуся в Сысерти словом "учь": особо зарвавшихся небольших заводских начальников-тех, кто издевался над рабочим, кто "окончательно стал собакой", - "учили", т. е. избивали, подкараулив где-нибудь в укромном переулке, били обычно в специально подстроенной пьяной драке. "Рабочий делал лишь первые шаги в борьбе с буржуазией, ближайшим представителем которой он считал заводских приказных", - писал Бажов.

Еще мальчиком Бажов полностью усвоил отношение взрослых - родных и близких ему людей - к барам и барским холуям. Иначе быть и не могло: ведь он слышал, как по поводу подготовленной рабочими очередной "учи" отец сказал: "...давно пора. Этакую собаку жалеть не будем. Нашелся бы только добрый человек". Содержание слов "добрый человек" здесь воистину замечательно. Понятия добра и зла в сознании заводского мальчонки наполнялись четко выраженным классовым содержанием. В главе "Расчеты по мелочишкам" Бажов подчеркивал: "Озлобление чаще всего направлялось против мелкой заводской сошки, которая служила палкой-погонялкой в руках вышестоящих", а те, по-видимому, рассуждали так: "...если не давать выхода недовольству рабочих, так, пожалуй, себе опаснее".

Школа, где учился Бажов, была земская, мужская, трехлетняя. "Запомнился на всю жизнь" урок в первом классе, посвященный 50-й годовщине со дня смерти А.С.Пушкина. Учитель говорил: "...дуэль подстроена была. Большому начальству неугоден был Пушкин, его и подвели под пистолет..." Оказалось, что в других сысертских школах "учительки из управительской родни" даже и не упоминали о годовщине смерти Пушкина.. Петр Васильевич разъяснил сыну: "Они, поди, пикнуть боятся про Пушкина, потому, ясное дело, убило его начальство. Я еще на военной службе был, слыхал об этом". Мальчик сделал вывод: "...Пушкин "вроде политики", то есть тех людей, которых особо не любит начальство и о которых говорить надо с оглядкой". Впоследствии Бажов вспоминал об этом в статье "Через всю жизнь", написанной к 150-летию со дня рождения А. С. Пушкина.

В 1944 году Бажов писал о Смородинцеве: "Этому человеку, в сущности, обязан тем, что в условиях того времени смог получить образование. Это он, услышав как-то от своего школьного товарища хороший отзыв о моей учебе, "стал сбивать" моего отца "поучить маленько парнишку в городе". "Школьный товарищ" Смородинцева - это Александр Осипович Машуков, учитель Паши Бажова в Сысертской школе.

Но - где учить? О гимназии, реальном или горном училищах нечего было и мечтать. Даже единственного ребенка рабочая семья там учить не могла. Остановились на Екатеринбургском духовном училище: в нем самая низкая плата за обучение, не надо покупать форму, да еще есть ученические квартиры, снимавшиеся училищем, - эти обстоятельства оказались решающими.

Прекрасно сдав вступительные экзамены, Бажов, опять же при содействии Смородинцева, был зачислен в Екатеринбургское духовное училище. Отметим, кстати, - в то самое училище, где ранее учились изобретатель радио А. С. Попов и выдающийся писатель Д. Н. Мамин-Сибиряк. Содействие Смородинцева понадобилось потому, что духовное училище все-таки было не только, так сказать, профессиональным, но и сословным: готовило главным образом служителей церкви, и учились в нем преимущественно дети духовенства. Родители не хотели церковной карьеры для сына. Важно мальчика выучить, а там дорогу сам найдет. Ведь и Николай Семенович и Александр Осипович "так же учились", но первый после духовного училища окончил ветеринарную академию, другой стал учителем.

Поступив в училище, Бажов поселился на первое время у Смородинцева, в поселке Верх-Исетского завода, а учиться ходил в город. Екатеринбург произвел огромное впечатление на мальчика. "Город..." Сколько удивительного еще дома слышал о нем маленький Бажов! Отец, бывалый человек, отзывался о Екатеринбурге: "На другие города наш не походит. Он вроде самого главного завода. На железе родился, железом опоясался, железом кормится". Дед вторил:

"Другого такого по всей нашей земле не найдешь..." Правда, бабушка, тоже бывавшая в городе, осуждала решение Пашиных родителей отдать его учиться "в чужие люди" и называла город "страховитым местом".

В 8-м томе издания "Живописная Россия" о Екатеринбурге говорится, что этот "уездный город... как в отношении внешности, так и по развитию и характеру общественной жизни далеко оставляет за собою большинство наших губернских городов и поистине может называться столицею горнозаводского Урала".

Исключительное географическое положение в центре горного промышленного края определило и то, что Екатеринбург являлся резиденцией "главного начальника заводов хребта Уральского". Д. Мамин-Сибиряк писал о горнозаводском Урале: "Это было настоящее государство в государстве... тут были свои законы, свой суд, свое войско и совершеннейший произвол над сотнями тысяч горнозаводского населения".

"Наблюдения над удивительной жизнью города" занимали большое место в новом и небывало огромном "рационе впечатлений" Павла Бажова.

На одном из центральных проспектов "каменные дома с невиданными раньше колоннами, с тротуарами из широких плит привели в восторг", - вспоминал, в частности, Бажов в конце жизни ("Дальнее-близкое"). А убогий вид одной из окраинных улиц "с покосившимися домами" "на заболоченной низине" вызвал недоумение. Городская родственница матери жила в хибарке "хуже нашей бани".

"Зауголышный житель", сосед Смородинцева, маленький чиновник горного ведомства Полиевкт Егорыч, настойчиво внушал Бажову мысли о могуществе и упорстве русского народа. Имея в виду историю Екатеринбурга, он обобщал: "Ох, и твердой у нас народушко! Ох, и твердой! К чему прильнет, никак его не оторвешь и ничем не испугаешь". Старик много знал, был прост, приветлив, и десятилетний Бажов с интересом и большой пользой для себя слушал его.

Особенно существенным было влияние Н. С. Смородинцева. Впоследствии (1934) Бажов назвал ветеринара своим "первым революционным учителем".

По окончании училища 14-летний Бажов поступил в Пермскую духовную семинарию. Он обучался в ней шесть лет. Шли уже 90-е годы. Общественный подъем в стране сказался и на бурсе. Некторые из бурсаков находили путь в социалистические кружки. У пермских семинаристов была своя, тайная библиотека, содержавшая запретные книги. Наряду с народническими там были и марксистские работы. Павел Бажов почти три года "заведовал" библиотекой. В семинарские годы он прочитал книгу Ф. Энгельса "Происхождение семьи, частной собственности и государства". Сильное воздействие оказали на Бажова идеи историка А. П. Щапова, с которыми впервые юноша познакомился еще в Екатеринбурге через Н. Смородинцева.

В 1899 году Бажов окончил Пермскую семинарию - третьим по сумме баллов. Настало время выбора пути в жизни. Предложение поступить в Киевскую духовную академию и учиться там на полном содержании было отвергнуто юношей. Он мечтал об университете. Однако путь туда был закрыт. Прежде всего потому, что духовное ведомство не хотело терять свои "кадры": выбор высших учебных заведений для окончивших семинарии был жестко ограничен: Дерптский, Варшавский, Томский университеты - вот и все.

Бажов решил учительствовать в начальной школе д. Шайдурихи под Невьянском, в районе, населенном старообрядцами. Но инспектор потребовал, чтобы воспитанник духовной семинарии преподавал не только "светские" предметы, но и "Закон Божий". Бажов не мог на это согласиться. Такое согласие исключало возможность близости с местным населением и воздействия на него в духе щаповско-кельсиевской программы. Значит, здесь незачем было оставаться.

Как раз в это время открылась вакансия в Екатеринбургском духовном училище. И Бажов вернулся туда - теперь уже в качестве преподавателя русского языка.

Позднее Бажов пытался поступить в Томский университет, но не был принят.

В Екатеринбурге возобновилась связь Бажова с давним его "старшим приятелем" Н. С. Смородинцевым. Ветеринар был интересным человеком, близким к народу. О широких духовных запросах свидетельствовала его обширная личная библиотека. В повести "Дальнее-близкое", выведя своего старшего товарища под именем Алчаевского, Бажов говорит о нем: "шумливый, кипучий, всегда чем-нибудь взволнованный". Один из героев повести Полиевкт Егорыч любовно называет его "Громилой". В. А. Бажова - жена Павла Петровича отзывалась о ветеринаре как о "человеке горячем".

В 1907 году П. Бажов перешел в епархиальное (женское) училище, где до 1914 года вел занятия по русскому языку и временами - по церковнославянскому и алгебре.

В 1905 году Бажов был арестован, пробыл в тюрьме две недели "за участие в учительском союзе". Он был убежден, что трудился для блага народа, и считал себя революционером - "анархо-народнического толка".

В 1934 году Павел Петрович вспоминал, что в 1905 году на одном из митингов в Екатеринбурге его познакомили с Я. М. Свердловым. Знакомивший так отрекомендовал Бажова: "Очень своеобразный чудак, который рассчитывает, что рабочему классу помогут старообрядческие толстосумы". Выше было упомянуто, что в семинарии Бажов читал Ф. Энгельса. С трудами Маркса и Ленина он познакомился позднее, в годы учительской работы. Неизбежно приходилось задумываться о соотношении марксизма и щаповско-кельсиевских взглядов. До 1917 года Бажов пытался "примирить" их. Позднее он понял "всю ребячливость... установки на старообрядчество как революционную силу".

В 1911 году Бажов женился на выпускнице епархиального училища Валентине Александровне Иваницкой. Брак был основан на любви и единстве устремлений. В этом плане характерно не только школьное сочинение Валентины Иваницкой, цитированное выше, но и стихотворение Павла Петровича, преподнесенное им невесте в день свадьбы. Вот концовка этого стихотворения:

Об руку смело идем мы вперед,

Крепкую веру храня, -

Рано иль поздно, а все же взойдет

Русского счастья заря.

Если же нам суждено не дойти,

Оба погибнем на честном пути.

Павел Петрович занимался изучением Великой Крестьянской войны. Его интересовала в пугачевском восстании идейная сторона дела - то, что у старообрядческой части восставших выражалось девизом: "крест и борода".

Устойчивым был интерес Павла Петровича к этнографии, краеведению, фольклору. На протяжении полутора десятков лет Бажов во время летних каникул ходил или на велосипеде ездил по Уралу, знакомился с бытом и экономикой края, вел фольклорно-этнографические записи, рассчитывая заинтересовать ими Академию наук, и, что особенно существенно, изучал жизнь и настроения трудящихся.

Когда началась первая мировая война, у Бажовых уже росли две дочери. В связи с материальными затруднениями супруги переселились в г. Камышлов, поближе к родственникам Валентины Александровны. Павел Петрович перевелся в Камышловское духовное училище.

В одной из анкет (12.IV.1942 г.) Бажов сообщает, что в Камышловском училище он служил до апреля 1917 года, а затем - "работа по выборам. Совдеп, городская управа, уезд-исполком". 23 августа 1917 года он был избран городским головой, что со стороны лиц, "имеющих недвижимую собственность", немедленно вызвало протест, направленный ими в Пермь, губернскому комиссару Временного правительства. Авторы письма с возмущением сообщали, что "избранный городской голова П. П. Бажов с товарищем своим Н. А. Удниковым призывают рабочих Алафузовского завода к всеобщей забастовке", и требовали отменить выборы.

Бажов писал, что в то время, несмотря на установившуюся уже связь с камышловскими большевиками - работниками паровозного депо Подпориным, Жуковым и др., он еще "партийно не определился". Действительно, до осени 1917 года он иногда, по его словам, "блокировался с левыми эсерами", что впоследствии, в 1933 году, послужило поводом для возбуждения персонального дела против Бажова. В своих письменных объяснениях Павел Петрович подтверждал, что в камышловских газетах он неоднократно был назван эсером, хотя "к партии эсеров никогда не принадлежал". В условиях засилья кадетов в Камышлове мнимое эсерство было формой маскировки для проведения большевистской линии. Бажов писал: "камышловские большевики группировались вокруг меня". Приведя многочисленные факты, говорящие о характере его деятельности, он утверждал: "моя работа шла по апрельским тезисам В. И. Ленина, а не по директивам эсеров". И далее: "...повседневная практика моей работы расценивалась как большевистская, и в по-Октябрьский состав уездного совдепа я проходил уже от большевиков". Членом коммунистической партии Бажов стал с 1 сентября 1918 года.

Когда началась гражданская война, Бажов добровольцем вступил в Красную Армию, редактировал газету политотдела 29-й дивизии "Окопная правда", был секретарем партячейки штаба дивизии. Он отступал вместе с армейскими частями до Перми, где в ночь с 25-го на 26 декабря 1918 года был взят в плен белогвардейцами, а дней через пять бежал. Бежать пришлось на восток, в колчаковский тыл. Бажов дрался с белыми в сибирских партизанских отрядах. Под именем Бахеева" выполнял работу подпольщика-организатора и красного разведчика в районе города Усть-Каменогорска. 15 декабря 1919 года при его непосредственном участии партизанское соединение освободило город от белогвардейцев еще до подхода Красной Армии и восстановило там Советскую власть.

Проведенной в феврале 1920 года в Усть-Каменогорске регистрацией было установлено, что в городе имелось всего лишь 28 коммунистов. Грамотных людей было совсем мало. Бажов выполнял многочисленные обязанности. Он редактировал газету "Известия Уревкома" ("Советская власть"), руководил народным образованием, был председателем уездного профбюро, заведовал информационным отделом Военно-революционного комитета. В архиве писателя сохранился, в числе других документов, например, мандат от 21/Х 1920 года № 10506, в котором, в частности, сказано:

"Дан сей т. Бахееву в том, что он назначается... особо-уполномоченным Упродкома на Усть-Каменогорский район: волости Георгиевская, Мариинская, Колбинская, Троицкая, Чарская, Сулжаринская. Ему вменяется в обязанность: немедленно, в порядке боевого приказа, приступить к усиленной ссыпке причитающегося к сдаче из района по разверстке хлеба... Привлекать к работе всех партийных и ответственных работников данного района независимо от занимаемой должности. Производить аресты и смещения волостных и сельских Советов и отдельных граждан... Назначать - на места арестованных - работников органов волостной и сельской власти нового состава в волостные и сельские Ревкомы по своему усмотрению"... Мандат имеет четыре подписи: Чрезвычуполгубпродсовещания, зам. Предукомпарта, Предуисполкома, Упродкомиссар.

Заместитель Предукомпарта подписался потому, что председателем Усть-Каменогорского уездного и городского партийного комитета был сам Бахеев-Бажов.

Каким-то образом его хватало на все. При прямом участии Бажова была подготовлена первая национальная группа учителей-87 человек - и направлена в аулы обучать казахов грамоте на их родном языке. Бажов создал мусульманскую драматическую труппу из 23 человек для развертывания национальной художественной самодеятельности. Всего не перечтешь. И еще следует учесть, что всякое дело приходилось именно начинать. Чтобы, например, редактировать газету, нужно было ее создать, восстановить типографию, а для этого с помощью местных рабочих найти и извлечь из Иртыша газетные шрифты, затопленные белогвардейцами при отступлении.

Осенью 1920 года Бажов был избран членом Семипалатинского губернского комитета партии и переехал в Семипалатинск. Ему было поручено руководить губернским советом профсоюзов. Но и здесь он выполнял поручения, выходящие за рамки должности. В архиве писателя имеется, например, такой мандат:

"Предъявитель сего т. Бахеев назначен членом выездной сессии Семипалатинского губревтрибунала".

И видимо, не случайно реальная и в то же время как будто легендарная деятельность Бажова-Бахеева в районе Усть-Каменогорска и в самом городе послужила материалом для художественных произведений. Бажова легко "опознать" в образе Павла Петровича Батенина в романе Н. Анова "Пропавший брат" (1941). Бахеев является одним из действующих лиц и в романе Е. Пермитина "Первая любовь". В обоих романах Бажов выступает как отважный партийный руководитель и мудрый наставник.

Бажов имел все основания с гордостью говорить о своей деятельности 1917-1920 годов: "Это была наиболее трудная, напряженная и самая эффективная полоса моей партийной работы". Вот почему Д. А. Кунаев в докладе о 60-летии Казахской ССР и Компартии Казахстана назвал Павла Бажова в числе тех замечательных людей, "кто в годы революции и гражданской войны с винтовкой, плугом, букварем утверждал новую жизнь на казахстанских просторах, проявляя высокие интернациональные качества, стойкость, мужество и героизм".

ЖУРНАЛИСТ ПЕРВОГО ПРИЗЫВА

В 1921 году Бажов заболел и с разрешения Сиббюро ЦК партии вернулся на Урал.

В мае 1921 года он становится редактором камышловской газеты "Красный путь". А в октябре 1923 года по вызову обкома партии Павел Петрович, после девятилетнего отсутствия, вернулся в Екатеринбург для работы в только что созданной "Уральской областной крестьянской газете". Значение такой газеты можно оценить, если учесть, что Уральская область тех дней, с центром в Екатеринбурге, была громадной, она объединяла территории пяти современных областей: Свердловской, Челябинской, Пермской, Тюменской, Курганской. Бажов был секретарем редакции, заведовал отделом писем.

Работы было невпроворот. Газета только формировалась, коллектив учился газетному делу и упорно искал, нащупывал пути к сознанию и чувствам крестьян. Для этого использовались разнообразные формы агитации и средства привлечения подписчиков. В частности, лучших распространителей газеты премировали, а читателям, в зависимости от срока подписки, вручалось то или иное количество билетов газетной лотереи. В День печати, ежегодно, в передовом по подписке районе разыгрывались в лотерее разные предметы хозяйственного обихода; в числе выигрышей бывали и такие, как лошадь, корова, веялка, сепаратор, швейная машинка. В короткие сроки молодой коллектив нашел самое близкое крестьянскому читателю содержание и .нужные формы его подачи, нужный язык. Популярность газеты росла стремительно. Создавался широкий селькоровский актив. Достаточно сказать, что осенью 1927 года только в одном Свердловском округе имелось 540 селькоров.

Чтобы активизировать корреспондентов и поучить их газетному делу, в 1925 году сотрудники редакции издали сборник "Селькор". Открывался он статьей ответственного редактора Ф. Михайлова "Вместе с партией и Советской властью", в которой он призывал селькора "быть общественником", "помнить, что селькор... общественный ходатай и заступник". Пусть "газеты будут делать для себя сами рабочие и крестьяне", - писал автор.

Уже в 1926 году газета, едва отметившая свое трехлетие, получила почти 69 тысяч писем. В иные дни приходило до 200-225 писем.

К концу 20-х годов Бажов все чаще обращается к теме коллективизации сельского хозяйства ("В новой деревне. Что уже получили любинцы от своего объединения", 1928; "Мелочи колхозной жизни", 1928; "Танина проверка", 1929). С деловой заинтересованностью партийного человека изучает он причины недостатков в работе колхозов, настойчиво подчеркивая, что ключ к решению вопросов колхозного строительства - в правильном подборе руководящих работников.

Бажов ополчался на все, что мешало строительству новой деревни. Так, в статье "Оборвем паутину кулацких сплетен" (1929) разоблачался антисоветский смысл распространявшихся кулаками слухов, что Урал якобы будет отдан американским капиталистам. Разъяснив характер политики СССР, наших отношений с буржуазными странами, Бажов заключил статью словами:

Павел Петрович вспоминал: "За годы своей газетной работы писал немало, от передовой до самой простенькой информации".

Литературное значение очерков о Любиной несомненно, хотя и написаны они неровно. Характерные особенности бажовской манеры очеркового письма здесь очень наглядны. Искусное включение статистического материала, тщательно подобранного, поданного броско и убедительно. Экскурсы в прошлое края. Документы современности: акты, протоколы, крестьянские письма. Яркие картинки общественной жизни, быта крестьян. Интересные портретные и пейзажные зарисовки. Выразительные диалоги с использованием местной диалектной лексики и фразеологии. Наконец, стихи - от полных восторга перед "неистовой новью" строк безвестного деревенского поэта, от частушек, приветствующих колхозную новь, до "высиженной на печке" кулацкой элегии на тему: "...и мое бы не трогал никто никогда".

Любинские наблюдения дали Бажову материал для произведения "Потерянная полоса", названного автором повестью. Она печаталась в "Крестьянской газете" осенью 1928 года. Впервые образ главного героя произведения, глубокого старика, был выведен в очерке Бажова "Под старыми ветряками". Отдельные отрывки из "Потерянной полосы" в 1930 году вошли в книгу "Пять ступеней коллективизации".

В повести отображены столкновения нового со старым в деревне конца 20-х годов и утверждается неизбежность победы колхозного строя.

Остатки прошлого, убогие, неизменно отступающие, все-таки еще мешают новому. Автор олицетворяет старое в образе девяностолетнего Михаилы Воинкова. Михайло - бывший кулак. Он держал работников, владел мельницей, при семье в три человека имел земельные участки "в тринадцати местах" - десятин пятнадцать. Преклонный возраст и невменяемость Воинкова, а также то, что жена и вдовая сноха Михаилы вступили в колхоз, определяют его положение в артели - положение иждивенца.

Сюжет повести прост: на протяжении одного дня старик на каждом шагу с недоумением и страхом сталкивается с новым. Утром Михаиле с возмущением наблюдает, как невестка собирается на артельную работу, потом обнаруживает, что его Карько уведен на уборку колхозного клевера. Михаиле в деревне встречает трактор - и в испуге бежит прочь. На пустыре строится народный дом - Михайло спешит уйти и отсюда, узнав, что хозяин дома - артель. За околицей старик не находит когда-то разбегавшихся в разные стороны четырех дорог: они перепаханы; теперь одна дорога, с аккуратными канавками по обочинам, прямая, как "выстрелянная", идет на полдень. Михаиле в ужасе крестится при виде этого "наваждения". Встретив в поле ребятишек из детского сада, он узнает от руководительницы, что это дети колхозников, и торопливо уходит. Там, где были его полосы, все перепахано, слито в один массив, и все - артельное.

Вечером за деревней, на Аксиньином бугре, сидит усталый, потрясенный старик и растерянно повторяет: "Где мои полосы? В тринадцати местах?"

Михаиле физически еще крепок. "Конь конем, жердиной не сшибешь", - говорят о нем соседи. Но в повести настойчиво подчеркивается его старческое слабоумие. "Из ума наполовину выжил" - читаем в начале первой главы. В дальнейшем это подтверждается всем поведением Михаилы.

Бажов верно отразил направление, в котором развивалась советская деревня конца 20-х годов. Неизбежное торжество колхозного строя утверждается всей образной системой повести. Даже ребята в детских яслях играют в "артельную работу": двое с обрезками деревянных брусков на колесиках - "трактористы", другие рвут в канаве траву и стаскивают в кучу - идет "уборка сена". Два малыша бьют в печную заслонку - дают знак начинать или кончать работу. Новые начала победно входят в деревенскую жизнь, и горячее сочувствие автора к ним очевидно. Однако произведение представляет собой явно "сдвинутую" картину того, как рождался и пробивал себе дорогу колхозный строй.

Действие повести относится ко времени решительного наступления против кулачества, подготовки к массовой коллективизации. Кулаки остервенело сопротивлялись. Только в 1929 году на Урале они совершили 662 террористических акта. Но партия приняла чрезвычайные меры. В борьбу против кулаков включились бедняки и середняки. Кулачество было изолировано и сломлено.

В бажовской повести утверждение колхозного порядка в деревне проходит тихо и мирно. Образ девяностолетнего, поневоле безобидного старика просто непригоден для олицетворения сил, враждебных колхозному строю.

Бажов писал: "То, что особенно остановило мое внимание, - доживающий свой век старик перед огромным артельным полем". Это ключевой образ для понимания замысла повести. Можно понять писателя: образ подкупающий. Однако в нем есть элемент грустного лиризма. Таков "подводный камень", оказавшийся на пути к осуществлению творческого замысла Бажова. Что можно было изменить? Исключить мотив старческого слабоумия Михаилы Воинкова? Но в таком случае оказалось бы неуместным его "путешествие" по колхозным владениям, совершенно странными были бы его "открытия": то артельное, другое, третье. Рушился весь замысел. Может, сделать так, чтобы Михаиле не был в центре повести? Но и в этом случае замысел рассыпался. Оставалось одно: превратить бывшего кулака в "доживающего свой век старика", - старика вообще, как он и обозначен в бажовской формулировке замысла. Но такое превращение, в сущности, и увело автора в сторону от основного общественного конфликта времени, угрожая превратить повесть в сентиментальное произведение с "обратным знаком", то есть с сожалением о старине. Человек, олицетворяющий гибнущее в советской деревне 20-х годов, мог быть - в повести ли, в очерке ли - только активно действующим кулаком.

В Любиной был пожар, уничтоживший усадьбы "первых мужиков по деревне". Они разъехались по хуторам. Остался Михайло Воинков - единственный обломок кулацкого гнезда. Любина оказалась обескулаченной. Бажов не сумел отвлечься от исключительной ситуации. Единичный факт как бы заслоняет существеннейшую сторону движения в целом - острейшую классовую борьбу в деревне. Но через некоторое время и в Любиной обнаружились кулаки - самые обычные, осатанелые враги колхозного строя и социализма. Об этом Бажов рассказал в последних очерках книги "Пять ступеней коллективизации". Таким образом, ситуация, столь сильно сказавшаяся на художественной концепции "Потерянной полосы", оказалась нежизненной.

В конце 1929 года Бажов отправил "Полосу" в журнал "Наши достижения". Перед этим он основательно переделал ее. Внес поправки. Написал небольшое предисловие, в котором, в частности, подчеркивал фактичность произведения: "Я дал правдивое изображение того, что видел на протяжении последних лет...", "Не изменены даже некоторые имена". В качестве заключительной главы был использован в несколько переработанном виде очерк "Через год", опубликованный в "Крестьянской газете" в ноябре 1929 года. Уточнил Бажов жанровое определение произведения: повесть стала очерком.

В результате правки "Потерянная полоса" стала лучше, но коренная ее слабость осталась. Хотя в новом варианте изъяты прямые указания на слабоумие старика, это не изменило сущности образа: поведение Воинкова все-таки свидетельствовало, что он "выжил из ума".

Вопреки ожиданиям Бажова, редакция переслала рукопись А. М. Горькому в Сорренто, а через некоторое время автор получил ее обратно-с поправками Горького.

Очень интересны эти горьковские поправки в очерке "Потерянная полоса".

"Потерянная полоса" дает интересный материал для наблюдений над принципами использования Бажовым фольклорных текстов в 20-е годы. Этот период был для него и временем углубленного познания свойств и особенностей народной речи и постепенного формирования на этой основе собственного языкового стиля. Своеобразие бажовской манере письма уже в раннем творчестве придавали народно-поэтические средства художественной выразительности и изобразительности, а также просторечные и диалектные элементы.

Бажов уже владел искусством живописи словом. Портретно-психологические и пейзажные зарисовки ему, безусловно, удавались. Тот же полусумасшедший "старик перед огромным артельным полем" - это незабываемо. Картина артельных полей в "Потерянной полосе" очень хороша: в ней передано безудержное буйство сил обновленной земли, их торжество. Удавались Бажову и образы-характеры, - пусть пока главным образом статичные.

Но свободно владел Бажов средствами типизации лишь в документальных жанрах. Порой он еще не мог уйти из-под власти непосредственных наблюдений, подняться над ними и поэтому удавшиеся частности не умел подчинить общему. Бывало и так, что выразить общественный смысл одних и тех же явлений ему удавалось публицистическими средствами - и не удавалось образными. Так, в очерковой книге о деревне Дюбиной, в отличие от повести "Потерянная полоса", борьба за колхоз отображена правильно и достоверно. Поэтому, считая верным выдвинутый нами тезис, что Бажов-журналист порой не мог отойти от единичного факта и это затрудняло ему проникновение в суть, в смысл общественного явления, мы вместе с тем думаем, что объяснение особенностей "Потерянной полосы" и вообще некоторых ранних произведений Бажова должно быть расширено. Очевидно, увлеченность замыслом, возникшим из неполного, недостаточно широкого видения некоторых явлений действительности, в то время могла еще уводить внимание журналиста от существа реальных жизненных процессов. Значит, воплощение художественного замысла Бажову не всегда удавалось подчинить тому, что он уже хорошо знал о закономерностях общественной жизни. Однако это не мешало авторской позиции Бажова быть предельно ясной. Более того, его творчество носило ярко выраженный большевистский, наступательный характер.

"Трудную, увлекательную, - по его словам, - дорогу" газетчика Бажов не считал еще тогда для себя дорогой в литературу. Но анализ его выступлений в газете дает возможность увидеть, как в неустанном труде во имя общих с народом великих целей, в повседневных и порой мучительных поисках в журналисте Бажове рождался художник.

Бажов и не подозревал, в какой мере ему была необходима для будущего работа в "Крестьянской газете", ее миллионная аудитория и многотысячная армия селькоров.

СРЕДИ УРАЛЬСКИХ ЛИТЕРАТОРОВ

"Пять ступеней коллективизации" - первая и последняя очерковая книга Бажова о современности. И до и после он выпустил пять журналистских книг, но все они были посвящены прошлому, все могут быть осмыслены как части, отрывки большого цикла о подготовке и осуществлении социалистической революции на Урале и в Сибири. Произведения разножанровые, сюжетно далекие друг от друга, но все-таки связанные жизненным материалом, а главное - идеей.

Историческое прошлое всегда глубоко интересовало Бажова. Революция и гражданская война углубили этот его интерес. В "Крестьянской газете" в 1928 году публиковался очерк Бажова "Карта "Дубинщины"- о восстании крестьян Зауралья в 1763 году против монастырского крепостничества. В 1929 году напечатан очерк "Туринское восстание" - о кулацком бунте 1919 года. В 1925 году в журнале "Товарищ Терентий" (№ 23) под псевдонимом Старозаводский Бажов опубликовал очерк "Морока синяя" - об открытии в 1702 году служилыми людьми Арамильской слободы Сергеем Бабиным и Кузьмой Сулеевым Гумёшевского меднорудного месторождения, знаменитых впоследствии Гумёшек, волшебных владений Хозяйки Медной горы. В том же 1925 году в журнале "Колос" был напечатан очерк "Старинные жители Урала". Он посвящен марийцам, предки которых населяли районы Западного Урала в древности. Эти два очерка отражают давний интерес писателя к истории освоения русскими восточных районов страны.

Мы еще будем иметь возможность убедиться, что в своих произведениях Бажов обращался и к событиям позднейшей истории страны, к первым шагам рабочих Урала в классовой борьбе ("Уральские были", 1924). Но сейчас, в беглом обзоре раннего творчества Бажова, есть смысл назвать его книгу "К расчету!" (1926), посвященную изображению стачки сысертских рабочих 1905 года. И в прошлом трудящиеся Урала вынуждены были прибегать к острейшим формам борьбы: бунты, восстания были в этом краю явлением постоянным. В Крестьянской войне под руководством Емельяна Пугачева участвовали и крепостные рабочие. Однако в то время восстания еще не имели пролетарского характера и, понятно, не приносили облегчения народу. Сысертская забастовка 1905 года была, в принципе, выступлением нового типа. Впрочем, автор книги понимал слабости и этой забастовки: они отразились на самом образе организатора ее студента Девяшина, - образе неясном, противоречивом.

После книги "Пять ступеней коллективизации" Бажов, обращаясь к более близкому прошлому, в 1933 году в свердловском журнале "Штурм" (№ 9-10) опубликовал очерк "В кадетской крепости", о событиях, непосредственно предшествовавших 1917 году. В нем явственно обнаруживаются два лагеря. С одной стороны, обветшалые "отцы города" Камышлова, отмечающие с тоской: "Злой ноне народ стал", сменившие их "деятели" нового склада, которые, в предвидении опасных событий, "сбивают" людей "своего сословия" в кадетскую партию. С другой - измученный империалистической бойней народ, лучшие представители которого тоже объединяются для приближающихся классовых боев. Это - реальные исторические лица: политический ссыльный П. Н. Подпорин, впоследствии один из организаторов и первый командир