Скачать

В сражающемся Китае


От Сары - Озека до Ханькоу


С. С. Белолипецкий (1899 - 1975) - полковник медицинской службы. В качестве врача - невропатолога занимал различные должности в Советской Армии. В 1938 - 1939 гг. в составе группы советских военных врачей - добровольцев находился в Китае. Участник Великой Отечественной войны.
В самый канун Первомая 1938 г. в качестве врача - добровольца я выехал из Ташкента в борющийся Китай.
Первой на нашем совместном с доцентом И. Д. Ицковичем пути была станция Сары - Озек на Турксибе. Незадолго до прибытия в этот пункт появился в нашем вагоне военфельдшер Викторов, мой бывший подчиненный. На нем был штатский костюм и мягкая шляпа. Он начал работать в Китае одновременно с врачами САБО В. Г. Абозиным, С. Я. Тороповичем, М. К. Куриленко и А. Н. Ерусалимовым уже около года тому назад.
- Где они теперь? - спросил я у Викторова.
- Абозин служит в Ланьчжоу, Торопович и Куриленко - где - то в Южном Китае, вероятно в Ханькоу, а Ерусалимов недавно погиб под Ланьчжоу в авиационной катастрофе.
- Как погиб? - спросил я, пораженный. - Отчего, при каких обстоятельствах?
Андрея Николаевича Ерусалимова, молодого, энергичного - хирурга ташкентского военно - окружного госпиталя, я знал давно. В Ташкенте у него осталась больная жена с детьми.
- Ерусалимов отстал от товарищей. Он временно работал в Сиане, откуда по какому - то поводу прилетел в Ланьчжоу, перед тем как проследовать дальше, в Ханькоу. На обратном пути в Сиань самолет, не пролетев и двадцати километров от Ланьчжоу, вспыхнул в воздухе и рухнул на землю, объятый пламенем. Сам я, - добавил Викторов, - работаю на трассе Джаркент - Сиань, обслуживаю персонал наших автомобильных караванов.
Вскоре прибыли в Сары - Озек, небольшой станционный поселок на юго - востоке Казахстана, совершенно лишенный какой либо растительности, где мы должны были дожидаться дальнейших распоряжений. Тогда, много лет назад, в Сары - Озеке было всего несколько каменных зданий - вокзал, школа и др., а жители в основном жили в глинобитных полуземлянках.
Еще из окна вагона, справа по ходу поезда, я увидел огромный черный квадрат, занимавший пологий склон холма. Это была открытая стоянка нескольких сот новеньких грузовых автомобилей, составлявших стратегический транспортный резерв нашей "экспедиции". Поставленные сплошными рядами машины блистели свежим лаком и сверкали ветровыми стеклами.
Нас поместили в отдельную комнату небольшого штабного домика, в котором жил начальник базы и работала маленькая походная радиостанция. Переоделись в гражданское: костюмы из синей хлопчатобумажной ткани, башмаки, кепки.
В местном лазарете работы было немного. Грустили, глядя вслед поездам, убегающим в сторону Ташкента, где остались наши семьи. В Сары - Озек между тем прибывали добровольцы,. уже отслужившие свой срок в Китае и возвращавшиеся на Родину. По вечерам они рассказывали нам о своей трудной и опасной работе.
В конце мая, поздно вечером, когда мы укладывались спать, за стеной затрещал и вскоре смолк моторчик радиостанции. Это значило, что проведен очередной сеанс радиосвязи с Москвой. Через минуту вошел радист и спросил:
- Кто здесь Ицкович и Белолипецкий?
Мы отозвались.
: - Поступила радиограмма. Вам обоим надлежит завтра утром отправиться в Алма - Ату, а оттуда самолетом в Ханькоу. По распоряжению начальника базы автомобиль будет подан к четырем ноль - ноль. Будьте готовы. - Радист ушел.
...На третьи сутки нашего пребывания в Алма - Ате мы встретились с группой товарищей, возвращавшихся из Китая. Они летели без посадки от самого Ланьчжоу. Были радостно возбуждены и охотно рассказывали о своих впечатлениях. Среди прибывших был и летчик, раненный в воздушном сражении над Ханькоу 29 апреля. Мы сменили ему промокшую повязку.
От них я узнал о моих ташкентских земляках. Торопович находится в Ханькоу, Куриленко - в Наньчане. Возглавлял их работу П. М. Журавлев, о котором я слышал еще в Сары - Озеке.
Вечерний поезд из Москвы привез новую партию добровольцев, направлявшихся в Китай. В нее входили военные советники разных родов войск, военные корреспонденты и один врач. Нам сообщили, что завтра все вместе мы улетаем в Китай.
Наш самолет - бывший бомбардировщик, а теперь транспортно - грузовой - набирает высоту, чтобы преодолеть перевальную точку Тянь - Шаньского хребта. Слева и справа от нас угрожающе близко громоздятся, проплывая мимо, исполинские глыбы гор, исчерченные ломаными темными и светлыми полосами. На крутых обрывах гор снег не держится, и эти места выглядят
черными островами, тогда как на более покатых склонах белыми скатертями лежат вечные снега.
Под самолетом хаотическим нагромождением проползают менее высокие скалистые горы с острыми, ребристыми вершинами, то голыми, то покрытыми лесами или кустарником. Проходящая где - то здесь под нами государственная советско - китайкая граница с воздуха неразличима.
Вскоре горы остались позади. Под нами расстилалась однообразная желтая равнина. На горизонте показался какой - то город. Самолет сделал над ним разворот и пошел на посадку. Люди в незнакомой военной форме бежали нам навстречу. Мы прибыли в Кульджу.
Обедали и отдыхали в литишэ, расположенном тут же, на аэродроме. Моим соседом оказался молодой человек, несколькими днями раньше прибывший в Кульджу и ожидавший попутного самолета, чтобы лететь в глубь Китая. Он рассказал, что только что вернулся из Испании, где служил в интернациональной бригаде, поведал о тяжелых боях республиканцев с франкистами, о том, с какими трудностями пробирался через Францию. Теперь, даже не имея возможности заехать домой к родителям, он прибыл в Китай.
На следующее утро мы стартовали в Урумчи. Снова под нами необозримая желтая пустыня, ограниченная на юге едва различимой в дымке цепью снежных гор.
С урумчинского аэродрома пас отвезли в город, в общежитие, расположенное на территории старинной крепости. В просторной комнате стоял бильярдный стол, шла игра. Ближайший ко мне игрок - рослый, широкоплечий мужчина в белой сорочке с растегнутым воротом - на миг повернулся ко мне и, не меняя положения кия, нацеленного в шар, шире расставил ноги, чтобы вернее бить. В ответ на приветствие он спросил:
- Только что прибыли?
- Да.
- На чем?
- На ТБ - 1.
- Направляетесь в Ханькоу?
- Да.
- Значит, завтра полетите со мной на ТБ - 3.
Это был известный по всей авиатрассе летчик Коваль, командир воздушного корабля. Тогда я не мог знать, что передо мной человек, трагическую судьбу которого спустя шесть с половиной месяцев мне не доведется разделить лишь по счастливой для меня случайности...
На следующее утро мы уже сидели на мешках с парашютами в переднем отсеке фюзеляжа четырехмоторного гиганта.
Нос корабля представлял собой большой, частично застекленный полусферической формы фонарь, дающий обширный обзор перед собой, в стороны, вверх и вниз. Места летчиков и штурмана располагались выше, над нами. Большие щиты управления поражали обилием приборов. Средний отсек корабля был просторнее: свет проникал сюда через стеклянный колпак над. круглым отверстием в потолке, предназначенным для установки в нем турельного пулемета. Через огромные, выше человеческого роста, вырезы в стенах фюзеляжа можно было рассмотреть внутренность крыльев, сложную систему распорок и растяжек и подвешенные на них цистерны с горючим и смазочными материалами. На стенах и потолке фюзеляжа укреплены бомбодержатели. В полу закрывающиеся люки для сбрасывания бомб и парашютистов. Из хвостового отсека имелся проход в застекленную сферическую гондолу к спаренному пулемету. Четыре моторные гондолы стояли по две на каждом крыле. Как усы неких - гигантских жуков, торчали из них двухлопастные пропеллеры.
Ночевали в Хами. Эта база "экспедиции" была значительно крупнее, чем в Кульдже и Урумчи. Здесь уже имелись наши охранные наземные части. На аэродроме советские инструкторы обучали китайцев летно - боевому искусству.
При приближении к Ланьчжоу наш самолет шел на большой высоте над горами Наньшаньского хребта. Альтиметр показывал более 5 тыс. м. Нам стало не по себе: не хватало воздуха, тошнило. Кислородных приборов не было ни у кого.
Ланьчжоу - большой, многолюдный город, расположенный почти в центре страны, на берегах Хуанхэ (Желтая река). Вода в этой реке действительно желтая и мутная. Город довольно беден зеленью. На правом, пологом берегу сохранились остатки древнего водопровода.
Противоположный (левый) берег реки - высокий, гористый. Он тоже заселен, хотя и не столь плотно. Редкие улицы взбираются по склону горы, на вершине которой раскинулся буддийский монастырь. За его высокой каменной оградой среди приземистых одноэтажных построек возвышается стройная пагода. Через решетчатые, запертые на замок ворота видна внутренность монастырского двора с расставленными в нем ярко раскрашенными скульптурами.
Через Хуанхэ у Ланьчжоу переброшен шестипролетный железный автогужевой мост с высокими фермами на каменных быках. Строили мост американцы. Любопытны маленькие плотики, па которых китайцы смело пускаются по широкой, стремительной Хуанхэ. Они сделаны из бамбуковой рамы, укрепленной на своеобразных понтонах - надутых воздухом бурдюках из кожи, искусно снятой с лошадиных, коровьих или буйволовых туш. Китайцы переносят эти легкие сооружения на спине.
На аэродроме мы увидели первые признаки приблизившейся войны: изуродованные остатки разбитых или сожженных японцами китайских аэропланов, следы осколков бомб на дверях блиндажа, вырытого в почти отвесной горе на окраине аэродрома. На центральной площади города стоял огромный, метров пяти высотой, ярко раскрашенный макет авиационной бомбы. Ребристый стабилизатор торчал кверху, а тупой нос указывал на вход в бомбоубежище.
В ланьчжоуском госпитале уже работали советские врачи - добровольцы. Наш ТБ - 3 привез несколько ящиков с медикаментами. Их принимал врач В. Г. Абозин, знакомый мне по службе в САВО. Его пребывание в Китае уже подходило к концу, и он скоро возвращался на родину.
К вечеру выяснилось: один из нас, врачей, только что прибывших в Ланьчжоу, должен остаться для работы в местном госпитале, а другой следовать в Ханькоу. Мне предложили сделать выбор. Я решил двигаться дальше.
На совместном совещании руководителей базы и нашей группы, затянувшемся до глубокой ночи, решался вопрос, как лучше добираться до Ханькоу: ввиду приближения фронта и возросшей опасности встреч с истребителями противника полеты в Ханькоу стали рискованными. Было решено ехать на автомобилях до Сианя, а дальше - по железной дороге Сиань - Ханькоу, хотя и этот маршрут был небезопасен: дорога проходила вдоль правого берега Хуанхэ, левый берег занимали японцы. На участке Сиань - Чжэнчжоу поезда пропускали только ночью, без огней, так как каждый метр пути был пристреляй японской артиллерией.
На следующее утро мы попрощались с Ицковичем. Наши пути расходились. Вместе с другими советниками я ехал в открытой грузовой машине. Впереди двигался легковой автомобиль с корреспондентами. Дорога сначала шла на юго - восток вдоль берега Хуанхэ, который становился все круче, обрывистее. Потом река повернула влево от дороги, на северо - восток, и постепенно исчезла из виду.
Вскоре дорога спустилась в долину небольшой речки, обрамленную садами и огородами. Здесь недавно прошел ливень, и наши машины застряли в лессовой грязи. Только с помощью работавших поблизости крестьян удалось преодолеть этот трудный отрезок - пути.
Ночевали в г. Пинляне, почти на самой границе между провинциями Ганьсу и Шэньси. Запомнилась мощная городская стена с великолепными крепостными воротами под черепичной крышей. С помощью советских специалистов незадолго до того была пробита грейдерная дорога через Пиплянский перевал. С перевала открывался живописный вид на окрестные горы и долины, расстилающиеся далеко внизу. Узкие полоски рисовых полей причудливо лепились по горному склону. Дорога, проложенная по срезу крутой горы, шла над глубокой бездной и, описывая замысловатые снижающиеся зигзаги, спирали и восьмерки, поворачивала наш автомобиль к краю обрыва то правым, то левым бортом.
На этом высокогорном участке дороги в районе Пинляна вскоре после нашего благополучного проезда было совершено вооруженное нападение на советскую автоколонну, двигавшуюся с военным грузом в Сиань. Произошел короткий бой. Нападение было отбито. Для оказания медицинской помощи раненым был срочно вызван из Ланьчжоу хирург В. И. Трофимов, с которым полгода спустя мы встретились и подружились уже на юге Китая.
На исходе второго дня путешествия, когда до Сианя оставалось 10 - 15 км, нас остановила китайская военно - дорожная застава. Ввиду близости фронта дальше можно было двигаться только с наступлением темноты.
В столицу пров. Шэньси въезжали уже под покровом ночи по мосту через Вэйхэ. Мост был железный, с высокими ажурными фермами и узкими дощатыми настилами для колес. В просвете между колеями при свете автомобильных фар виднелись толстые поперечные балки. Экономия пиломатериалов в стране, бедной строительным лесом, понятна, но езда по узким колеям - настилам, особенно для небольших машин с неширокой базой, была очень опасна. Этим обстоятельством пользовались злоумышленники - диверсанты, а то и просто любители посмотреть на чужую беду. Так, месяца два спустя при возвращении из Наньчана в Ханькоу мы преодолевали по такому же мосту бурную речку. Дело происходило днем. На одной колее моста шофер передней автомашины заметил пучок соломы и остановился. Под соломой оказался крупный гладкий булыжник. Устроители сюрприза рассчитывали, по - видимому, что колесо нашей машины соскользнет с узкого настила со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Литишэ базы советских добровольцев в Сиане размещалось под одной крышей с консульством Соединенных Штатов Америки. Ужинали мы поздно, под звуки американского радиоприемника.
Проснувшись рано утром, я услышал приглушенную музыку, доносившуюся из комнаты дежурного (на ночевках в пути мы по очереди несли дежурства, охраняя сон остальных). На фоне быстро сменявшихся обрывков музыки вдруг послышался знакомый голос московского диктора: "Говорит Москва. Передаем последние известия". Мы все повскакали с коек и сгрудились у приемника в одних трусах и майках, с заспанными физиономиями. В молчании слушали родную речь. Каждый, кому довелось быть надолго оторванным от родины, знает, что на далекой чужбине голос Москвы звучит по - особому: он и радостно" волнует, и навевает думы о самых близких и родных...
Сиань крупнее Ланьчжоу, богаче зеленью, лучше отстроен. В нем больше построек европейского стиля. Он тоже обнесен стеной с большими въездными воротами, по карнизам которых прохаживается вооруженная стража. На улицах Сианя людно, шумно, пестро. Много разносчиков - торговцев. То и дело видишь бамбуковые коромысла с плетеными подвесками, на которых носят положительно все, даже детей.
На тротуаре, у стены, на корточках сидит тибетский медик. Выслушав жалобы пациента, даже не взглянув на него, лекарь тут же выдает лекарства из большого ящика - переносной "аптечки". Посредине улицы, привлекая всеобщее внимание, проходит четким строевым шагом группа китайцев, одетых в форму французских солдат эпохи Парижской коммуны: в кепи, в мундирах с золочеными эполетами на плечах. Они играют что - то бравурное на ярко начищенных духовых инструментах, несут, как знамя, пестрый плакат с непонятными иероглифами. Переводчик поясняет:
- Афишируется программа местного театра.
Проходим мимо высокого мрачного здания за кирпичной стеной с колючей проволокой на гребне. У подножия угловой наблюдательной вышки солдат отчаянно колотит в барабан, висящий у него на шее. От переводчика узнаем: "Барабанщик оповещает население города о том, что в данный момент во дворе тюрьмы казнят опасного преступника".
Мирная жизнь прифронтового города часто нарушалась воем сирен, оповещавших жителей о воздушных тревогах, учебных и настоящих.
На следующий день после нашего приезда на сианьском аэродроме приземлился очередной отряд советских СБ - скоростных бомбардировщиков. Отряд вскоре улетел в сторону Ханькоу. А вслед за тем прерывистым воем сирен была объявлена боевая воздушная тревога. Наши соседи из американского консульства - долговязый мужчина и худая женщина в темных очках - консервах - принялись расстилать по двору огромное полотнище с ярким изображением звездно - полосатого американского флага, не довольствуясь тем, что крыша консульства тоже была раскрашена под национальное знамя США, хорошо заметное с воздуха.
Весь город пришел в тревожное движение. Жители соседних кварталов спешили в ближайшее бомбоубежище, прорытое в толстой городской стене. Туда же направились и мы. Тем временем послышался нарастающий ровный гул. В том направлении, куда люди на бегу показывали руками, я не сразу различил в сияющей голубизне безоблачного неба поблескивающий белый крестик. Это и был японский самолет - разведчик. Он двигался в сторону аэродрома.
На городской стене стоял солдат с трубой портативного дальномера за спиной. Над дальномером позади солдата склонился офицер, очевидно готовивший расчеты для зенитной артиллерии.
Связь между кратковременным пребыванием в Сиане авиаотряда СБ и появлением вражеского воздушного разведчика была очевидной: либо СБ были замечены японцами (их позиции проходили невдалеке от Сианя, по левому берегу Хуанхэ), либо о советских самолетах донесли шпионы. Ожидали, что вслед за разведкой вот - вот появятся и бомбовозы. Но этого не случилось:
очевидно, авиационный разведчик донес, что аэродром Сианя уже опустел...
Однажды на базе советских добровольцев я беседовал с молодым, худощавым летчиком, у которого левая рука висела на марлевой перевязи. Это был Г. Н. Захаров, начальник истребительной группы. Он возвращался на Родину. Г. Н. Захаров добился разрешения лететь в Союз на трофейном японском истребителе И - 96. Помешала диверсия - в бак с горючим был насыпан сахар, который в полете засорил бензопровод. Пришлось произвести вынужденную посадку в горах. Самолет вышел из. строя, а Захаров серьезно повредил руку. Он рассказал мне о жизни и работе советских врачей в Ханькоу и Наньчане.
На следующий день после тревоги погода была нелетной" шел проливной дождь. Несмотря на это, из Ланьчжоу прилетел очередной рейсовый самолет пассажирской линии Ланьчжоу - Ханькоу. Он долго гудел над городом, невидимый с земли, терпеливо и умело пробивая с помощью радиосвязи мощную облачность, и наконец благополучно приземлился. На этом самолете в тот же день половина нашей группы улетела в Ханькоу.
Двумя днями позже Сиань принимал заместителя главкома китайских ВВС генерала Мао Панчу. Для встречи большого начальника на аэродром прибыла целая делегация от Авиационного комитета в сопровождении военного духового оркестра. У летного поля была сооружена временная трибуна.
Трехмоторный пассажирский Ю - 52, самолет германо - китайской авиационной компании "Евразия", прибыл па бреющем полете. Из него вышел молодой щеголеватый генерал с тростью и маленькой собачкой на поводке. Глава встречавшей его делегации - высокий, худой, но бодрый старик в темных очках, широкополой соломенной шляпе и длинном белом одеянии - под звуки национального гимна приветствовал генерала. Они долго отвешивали друг другу низкие, поясные поклоны. Затем встречавший взошел на трибуну и, сняв шляпу с седой головы, что - то говорил с четверть часа.
Когда генерал Мао умчался со своей собачкой на автомобиле и аэродром опустел, нам предложили места в самолете для вылета в Ханькоу: проезд по железной дороге в непосредственной близости от японских позиций стал еще более опасным после падения Кайфэна.
Наш Ю - 52 обогнул справа огромный, утопающий в зелени Ханькоу, пролетел над дымящим индустриальным Ханьяном, пересек широкую Янцзы и сел на гражданском аэродроме Уча - на. В автобусе нас отвезли на набережную Янцзы, к "Английской пристани". На небольшом пароходике мы переправились через величественную Янцзы и высадились на ее левом берегу - в Ханькоу. Здесь нам подали легковые автомобили. Промчавшись по великолепному асфальту международного сеттльмента вдоль линии пышных садов за высокими ажурными оградами, мимо раздвижных рогаток с колючей проволокой на границе французской концессии, мы нырнули под темную анфиладу деревьев и остановились во дворе двухэтажного дома. Это было общежитие советских советников. Меня отвели на второй этаж, в комнату, где жили врачи. Она оказалась пустой. Через некоторое время внизу, в просвете лестницы, появилась серая фетровая шляпа, закрывавшая лицо мужчины в сером костюме, черных лаковых полуботинках, с щегольской тростью на локтевом сгибе левой руки. На верхней ступеньке лестницы человек поднял опущенную голову, и я увидел лицо доктора С. Я. Тороповича, хорошо знакомого мне по совместной службе в САВО.
О моем прибытии Степан Яковлевич, как оказалось, знал. Начались взаимные расспросы, разговоры об общих знакомых. От Тороповича я узнал, что он попал в Китай прямо из Ленинграда, где в течение нескольких месяцев проходил курсы усовершенствования врачей. В Ташкент к жене заезжал лишь на несколько часов, чтобы захватить с собой самое необходимое. Из Ташкента улетел вместе с Ерусалимовым и Куриленко. Первый погиб под Ланьчжоу, второй находился сейчас в Наньчане. Туда через несколько дней должен поехать и я. Сегодня вечером отбывает на родину доктор Журавлев из Киева. Он проработал в Китае более полутора лет.


Во время нашей беседы появился еще молодой, но уже совершенно лысый, бодрый человек с умным, энергичным лицом. Он был возбужден и чем - то недоволен. Торопович вскочил, изумленный:
- Что случилось, Петр Миронович, почему не улетели?
- Неудача, - досадливо махнув рукой, буркнул вошедший, - самолет при взлете попал в плохо засыпанную воронку от бомбы и поломал шасси. Теперь жди, когда отремонтируют.
- Ну ничего: лучше плохое начало, чем дурной конец! Вот, знакомьтесь...
Это был тот самый доктор Журавлев, о котором я слышал много интересного еще в Сары - Озеке и в Алма - Ате. Он возвращался на родину и вот сегодня чуть не попал в беду.
Петр Миронович тоже приступил ко мне с расспросами. Услышав о моей специальности, он воскликнул:
- Один невропатолог - Куриленко - уже есть. И вот присылают второго невропатолога. Забыли, что на войне нужнее хирург, чем невропатолог!
Журавлев рассказал, что до командировки в Китай он был начальником санитарной службы кавалерийской дивизии в Киеве, в 20 - х годах на Тамбовщине служил фельдшером в войсках Котовского, боровшихся с антоновцами. Перед тем как поехать сюда, в Южный Китай, успел поработать врачом советского консульства в Урумчи, где ему как - то пришлось вместе с остальными сотрудниками с винтовкой в руках отражать нападение мятежников. Он был награжден орденом боевого Красного Знамени...

Тихим, теплым, влажным утром меня разбудил доносившийся с улицы звонкий детский голос продавца газет:
"Синьхуа жибао! Синьхуа жибао!".
После завтрака Журавлев и Торопович повели меня в помещение штаба представляться главному начальнику наших летчиков. В просторном кабинете с мягкой мебелью, обтянутой кожей, за массивным письменным столом сидел мужчина средних лет с коротко подстриженными волосами, бритым лицом и энергичным взглядом. Семнадцатью годами позже я встречал II. Ф. Жигарева в Ташкенте. Он стал главным маршалом авиации и в блестящем военном мундире выглядел совсем иначе, чем тогда в Китае. Павел Федорович заботливо справился о моем самочувствии после дальней утомительной дороги, ознакомил с характером предстоящей работы.
Ханькоуский аэродром раскинулся на широкой травянистой равнине между городом (на востоке), устьем р. Хань (на юге) и оз. Сиху (на западе). На одной стороне аэродрома стояли наши скоростные бомбардировщики СБ, прозванные "катюшами". Противоположную занимали истребители: бипланы И - 15, именовавшиеся "чижами", и тупоносые монопланы И - 16 - "ласточки". На хвостовом оперении самолетов имелись китайские опознавательные знаки.
Комендантское здание аэродрома утопало в зелени веерных пальм и банановых деревьев. Под широким покатым навесом на многочисленных шезлонгах и бамбуковых кушетках отдыхали в полном авиационном снаряжении, готовые к немедленному вылету члены китайских и советских экипажей.
Торопович повел меня на командный пункт для представления командиру группы бомбардировщиков. Высокий молодой человек в гражданском костюме, в светлой фетровой шляпе и лакированных туфлях, какие были и на мне, отдавал кому - то по телефону отрывистые, энергичные приказания. Через полминуты он повернул к нам свое живое, почти веселое лицо и, узнав от Степана Яковлевича, кто я такой, подал мне руку. Не бросая трубку телефона, отрекомендовался:
- Андреев. Вот хорошо, медицинское пополнение, значит. Сейчас и боевое крещение примете - приближается дюжина японских бомбардировщиков.

На флагштоке комендантского здания вместо обычного полосатого бело - розового флага взвился красный сигнал тревоги. Люди, застегивая па ходу снаряжение, бежали к самолетам. Аэродром пришел в движение, наполнился шумом моторов. Самолеты выруливали на взлетную полосу и улетали, поднимая пыль.
Однако, приблизившись к Ханькоу настолько, чтобы заставить китайскую авиацию взлететь, японцы неожиданно изменили курс и отбомбились где - то в другом пункте. Они учитывали, что каждый лишний взлет и посадка самолетов увеличивают количество летных происшествий - поломок, аварий, ускоряют выработку моторесурсов, увеличивают расход дефицитного в те годы в Китае бензина, привозимого издалека всеми видами транспорта, включая верблюжий, по Бирманской дороге в запаянных американских баллонах. Но столкновения с нашими:
летчиками японцы побаивались.
Из беседы с Андреевым (Т. Т. Хрюкин) я узнал, что он, совсем молодой еще человек, ведущий бесстрашные бои с численно превосходящими силами японских ВВС, уже имеет опыт воздушной войны с фашистской авиацией в небе республиканской Испании. В Ханькоу и позже в Наньчане я часто встречался с этим замечательным летчиком. Он славился умелым вождением бомбардировщиков на военные объекты врага.

Четырьмя годами позже, зимой 1942г., я не раз наблюдал со станции Качалинской, как высоко над головой торжественно и грозно проплывали в сторону сталинградского "котла" полки советской бомбардировочной авиации. Любуясь стройным полетом этих грозных машин, я тогда еще не знал, что они выполняют приказ командующего 8 - й воздушной армией генерал - полковника авиации Т. Т. Хрюкина.
Помню нашу последнюю встречу. Это было весной 1939 г. в сочинском санатории, когда Хрюкин был уже Героем Советского Союза. "Вот кого я еще не видел на родной земле" - радостно приветствовал меня Тимофей Тимофеевич.
Умер он в июле 1953 г. Памятник герою Великой Отечественной войны - превосходный портрет Т. Т. Хрюкина - создал скульптор Е. В. Вучетич.
...Теперь я бывал на аэродроме ежедневно, выезжая туда или ранним утром вместе с летным составом, или несколько позже, с машиной, везущей завтрак. Однажды в стороне от аэродрома, над р. Хань, я увидел низколетящий пузатый веретенообразный аппарат серебристо - белого цвета. Я принял его за дирижабль. Но меня поправили: это американский самолет СИ - 47 - личная машина Чан Кайши. Действительно, в следующую минуту аппарат сделал поворот, и у него явственно обозначились крылья. Рассказывали, как на этом самолете генералиссимус однажды чуть не попал в беду: на него напали японские истребители. Выручили китайские авиаторы.
Знакомство с Ханькоу происходило во время ежедневных поездок на аэродром. Это был большой красивый город. Число его жителей во время войны сильно возросло за счет беженцев из захваченных японцами районов. После переезда из Нанкина правительства Ханькоу стал временной столицей Китая.
Часть города, расположенная вдоль Янцзы, называлась "международным сеттльментом". Она занимала территорию французской концессии. Здесь был расположен утопающий в тропической зелени ряд богатых особняков, занимаемых посольствами иностранных государств. Напротив посольских домов, вдоль берега, были расставлены дебаркадеры. Во всю крышу каждого дебаркадера был нарисован яркими красками национальный флаг соответствующей страны. В дополнение к стягам, вывешенным над зданиями посольств, это страховало от нападения японской авиации. Часто приходилось видеть, как по сигналу воздушной тревоги люди толпами сбегались сюда и чувствовали себя в относительной безопасности до отбоя.
Там, где международный сеттльмент переходил в центральную часть города, высилось большое здание городской ратуши, которую венчала красивая часовая башня. Другие границы французской концессии обозначались противотанковыми "ежами", деревянными рогатками, опутанными ржавой колючей проволокой. Вдоль этих заграждений прогуливались вооруженные часовые.

Китайские кварталы сильно отличались от иностранных:
улицы узкие, кривые, грязные. Домики приземистые, преимущественно одноэтажные. В окнах часто вместо стекла тонкая папиросная бумага. Внутри домов неуютно, как в сарае; вместо потолков голые стропила крыши; вместо внутренних дверей матерчатые занавески. Наружную дверь часто заменял вертикальный дощатый забор, устанавливаемый на ночь и разбираемый по утрам.
В Ханькоу было много богатых магазинов, принадлежавших китайским и иностранным хозяевам. Поражало обилие часовых магазинов, из которых некоторые занимали по нескольку этажей. Стеклянные шкафы с часами располагались в несколько рядов с проходами между ними. Вслед за покупателем шел приказчик со связкой ключей, готовый в любую минуту отпереть по желанию покупателя стеклянную крышку той или иной горки. За действиями приказчика со своего места за конторкой следил хозяин. Чаще всего это китаец - купец, одетый в черное, длиннополое, застегнутое сверху донизу, похожее на сутану одеяние, со стоячим воротом и широкими книзу рукавами. На голове у него черная матерчатая шапочка с большой черной пуговкой на макушке, на ногах туфли на толстой белой подошве.
Хозяину жарко. Он обмахивается веером, не довольствуясь тем охлаждением, которое производит своеобразное опахало в виде длинной, во всю ширину помещения, полосы материи, передвигающейся на блоках под самым потолком магазина.
Повсюду встречаются нищие. В магазинах наблюдались такие сценки. Нищий, войдя, просит милостыню, но на него долго никто не обращает внимания. Тогда он начинает (вначале тихо, а потом все громче и громче) погромыхивать связкой каких - то железяк вроде ключей, висящих у него на шее. Когда .же не помогает и это, нищий переходит на пронзительно громкое клацание одна о другую бамбуковыми дощечками, висящими на поясе. Этот прием выводит наконец хозяев из терпения, .и к ногам просителя летит медная монета.
На улицах много рикш. Типичная картина: "люди - извозчики" бегут размеренной рысью, сверкая пятками босых ног, нагнувшись вперед, а пассажир сидит, важно откинувшись на спинку экипажа. Среди пассажиров немало иностранцев, например американских моряков с военных кораблей. Мы, советские люди, конечно, и не думали пользоваться такого рода транспортом, но бедные, полунищие рикши, нуждаясь в заработке, часто досаждали нам настойчивыми предложениями своих услуг. Например, свободный рикша, завидев вас, предлагает свой экипаж. Вы отмахиваетесь. Китаец делает вид, будто не слышит или не понимает, и настойчиво продолжает катить свою тележку вслед за вами, пока не добьется своего: чтобы избавиться от такого эскорта, привлекающего всеобщее внимание к вашей особе, вы даете рикше пятнадцать - двадцать центов (среднюю плату за проезд). Довольный китаец отстает. Довольны и вы, но... тут же начинает приставать к вам другой рикша. Затем третий, четвертый...
В середине июня наконец закончился период дождей, которые по нескольку раз в сутки принимались обильно поливать город. Эти теплые ливни не приносили прохлады, но лишь усиливали духоту. Теперь, очистившись от облаков и туч, бездонной синевой засияло южное небо.
Дня через два с группой добровольцев, возглавляемой А. С. Благовещенским, я отправился в Наньчан, чтобы сменить доктора Куриленко. Торопович остался в Ханькоу.

Среди летчиков. Встречи с Антоном Губенко

До самого последнего времени в Наньчан ездили пароходом по Янцзы до Цзюцзяна, а дальше по железной дороге. Но на днях японцы захватили Цзюцзян, и нам предстояло проделать более длинный путь по железной дороге через Чанша, главный город пров. Хунань.
Я ехал с Михаилом Никифоровичем Григорьевым, моим спутником от самой Алма - Аты, и главным переводчиком полковником Пэном. В вагоне, несмотря на непрерывную работу вентиляторов, было жарко и душно. Быстро наступила безлунная субтропическая ночь. Проснулся я рано утром, когда поезд находился примерно на середине пути между Ханькоу и Чанша. Поразил пейзаж, открывшийся в окне. Поезд мчался вдоль цветущих кустов. Дальше расстилалось спокойное голубое озеро, окаймленное бамбуковыми рощами. Посреди озера виднелся небольшой островок, весь утопающий в зелени, из которой выглядывал белый домик под красной крышей. Плавало несколько рыбачьих лодок. Утренние краски были настолько неправдоподобно свежи и ярки, что казалось, смотришь на театральную декорацию или на цветную олеографию.
К купе бесшумно вошел проводник - китаец. Он высыпал пакетики зеленого чая в большие стаканы, налил в них кипятку и закрыл черными лакированными крышечками. Охлажденным чаем угощают в Китае повсюду, oн неплохо утоляет жажду в летний зной.

В Чанша мы остановились на сутки. Нас пересадили в огромный немецкий автобус и повезли в специально отведенное помещение. Толпа людей бежала вслед за нами, они что - то восторженно кричали, приветственно поднимая над головой руки, сжатые в кулак. Без переводчика было ясно: народ благодарит советских людей за самоотверженную интернациональную помощь в борьбе с захватчиками.
Вскоре прибыли в Наньчан, главный город Цзянси. Вечером за ужином в переполненной столовой наньчанского литишэ было оживленно. Китайское командование угощало добровольцев пивом, что делалось лишь по случаю успешных действий авиации.
Здесь мы встретились с доктором М. К. Куриленко, на смену которому я прибыл. Он рассказал, что в воздушном бою во время сегодняшнего налета японской авиации летчик - истребитель К. Опасов сбил японский самолет и собрался было приземлиться, но у самой земли вдруг вошел в крутое пике и разбился. Следов огнестрельного ранения на теле летчика не нашли, а покрытие на стабилизаторе и руле высоты оказалось простроченным пулеметной очередью. Вероятно, самолет потерял управление в тот момент, когда из - за малой высоты летчик не смог уже воспользоваться парашютом...
Ночевали в комнате врачей на втором этаже. Я занял койку, на которой раньше спал Журавлев. До позднего часа беседовали с Михаилом Кирилловичем. Вспоминали наши семьи, оставшиеся в Ташкенте, общих знакомых, сослуживцев. От Куриленко я узнал, что нынешнее наше наньчанское литишэ - это превосходное двухэтажное здание европейской архитектуры со всеми удобствами, прекрасным парком и бетонированным плавательным бассейном - принадлежит сыну Чан Кайши. Я вспомнил, что лет десять назад в советских газетах было опубликовано его выступление (в то время сын Чан Кайши учился в Москве). В связи с преступной антисоветской и антикоммунистической политикой Чан Кайши сын клеймил отца позором, предавал анафеме, публично отрекался от него. А теперь? Принимает, оказывается, из рук папаши в собственное владение целые дворцы.
Началось знакомство с объектами моей новой работы. Куриленко повез меня во второе общежитие добровольцев, расположенное на другом конце города. Там лежали два больных авиатехника: один - с пневмонией, другой - с малярией. Назначив лечение, осмотрев кухню и проверив качество приготовления пищи, мы поехали на аэродром.
Аэродрома было два: малый, ближайший к городу, и большой, дальний. К ним вела хорошая шоссейная дорога. На малом аэродроме базировались только истребители; на большом - и истребители и бомбардировщики. На территории большого аэродрома, в его северо - западной части, стояло каменное двухэтажное здание комендатуры. На южной окраине летного поля располагался одноэтажный кирпичный корпус